Лента

Лента


Шелк и бархат. Золотые нити. Россыпь драгоценных камней, настолько крупных, что они кажутся стеклянными. Слоновая кость, перламутр, жемчуг — символ невинности, и, пожалуй, последнее, что от неё осталось. Белые свечи, тонкий горький эфир.

   Дорожки слез на белых щеках. Дрожащие губы. Потёки туши и кровь вместо помады.

   Покровы тьмы. Они мягче шелка, легче дыханья, они нежны, но боль причиняют едва ли не большую, чем удар хлыста, который Ей не посчастливилось испытать лишь раз, но и его Она вряд ли забудет.


   Хотя к чему врать себе? Забыла. И это, и многое иное, что следовало бы хранить в памяти гораздо строже и прилежней, чем бриллиантовые крупицы морей и солнечную же их россыпь.

   Что заставило вспомнить?


   Серебристая лента, вычурный узор. Тогда она казалась безумно дорогой, но цена её вовсе не в в серебряных монетах.

   Звон колоколов. Первые клятвы.


   Его руки на Её плечах.

   — Ты плачешь, Сабрина?


   Рина. Тяжелые гроздья ягод в золотой раме узорчатых листов. Он сплел Ей тогда венец, и он был дороже императорских шапок. И поцелуй был сладок, пусть и с привкусом рябинной горечи.


   — Нет-нет, я в порядке.

   Голос хриплый и срывается. Лицо раскраснелось, опухло, краска на нем смотрится цирковой гротескной маской – наследием старого опостылевшего театра. Она отворачивается, прячет глаза в тенях, и Его рука сама соскальзывает с закованного в парчу плеча. Когда-то Она не боялась быть для Него некрасивой, но это было, кажется, слишком давно.

   — Что с случилось с моей железной леди? Покажи мне тот горн, что решился растопить твою душу, и я остужу его, если это поможет избавить тебя от слез.

   В Его голосе насмешка и море тепла, а у Неё вдруг перехватывает дыхание. Она открывает рот, ловя уходящий вздох, и непослушные негибкие пальцы сами находят вышитый рукав, вцепляются в него мёртвой хваткой. Его руки тёплые тоже, Ей почти стыдно касаться их своими ледяными губами.

   Он обнимает Её гораздо нежнее тьмы, и греет вернее, чем трескучий огонь камина.

   Она захлебывается собственной болью и горьким-горькими каплями слез, что вновь переливаются сквозь веки.

   — Тш-ш-ш, ну что же ты?

   Он гладит Её по спине, избегая высокой и сложной прически, и в этот момент Ей становятся страстно ненавистны все шпильки и заколки, что удерживают тяжесть волос, сколько бы бриллиантов в них ни было. Она выдирает их вместе с горчичными прядями, ожесточенно, почти безумно, пока не чувствует грубые Его ладони на своих: белых, мягких и холеных.

   Его пальцы удивительно ловки и шпильки вынимают быстро, споро — в том видится немалый опыт. Но сейчас Она предпочитает не думать о том, откуда именно он у Него, пусть бы в иное время могла бы перечислить источники по именам. Он перебирает пряди, массирует кожу головы, и это приятно. Настолько приятно, что что-то внутри сжимается, скручивается с такой силой, что боль становиться и вовсе невыносимой.

   Она отшатывается, вырываясь из плена Его рук, встаёт, вскакивает даже, стремясь испытать облегчение. Серебристая лента соскальзывает с колен новой слезинкой. Сейчас, на фоне небывалой роскоши обстановки, она кажется бедной, небывало бледной, словно время вытянуло из неё весь блеск и былое очарованье. Его взгляд замирает на ней, Она замирает тоже.

   Она вдруг ясно осознаёт свою некрасивость, неподобающий внешний вид, слабость, которая сквозит в каждом Её жесте и делает невероятно уродливой.

   — Мне, кажется, пора.

   Она делает шаг по направлению к черному провалу двери, что сейчас видится дорогой в бездну. Впрочем, Она согласна и на бездну, пусть и пугает она молчаливым своим ожиданием, лишь бы не смотреть сейчас в Его лицо.

   — Постой, — разлепляет Он бледные губы, и голос Его глядится пустым.

   Она останавливается, чувствуя как где-то в глотке бьётся сердце, перекрывая доступ к кислороду.

   — Прости.

   Она шепчет, и в Её голосе мольба, в глазах тьма, но иная.

   — За что?

   Он поднимает ленту, осторожно, как не брал наверное в руки самые драгоценные из тканей. Нежно пропускает вышитый шелк меж пальцев.

Она открывает рот, но слова замирают в нем, не способные перелиться через край. И горечь рябины на губах вспоминается как никогда ярко.

   — За то, что не сберегла и тот венок тоже.

   Сухой смешок. Ей думается, что Он наверное разучился уже смеяться, и это кажется потерей большей, чем все венцы заморских королей.

   — За то, что не осознавала цену богатства.

   Она вдруг понимает, что пуста. Ей нечего сказать, нечего сделать, и слез больше нет: они застыли крупицами соли на щеках. Она разворачивается, и тьма оказывается страшно близкой. И более желанной, чем россыпи каменьев.

   Его руки тёплые. И ощущать их на плечах почти больно, но эта боль приятна. Дыхание, что смешивается с дыханием, горчит, но в горечи этой сладость.

   — Останься со мной. Сейчас. Тогда мы оба сможем узнать цену новой утраты.

Лёд тает, и это больно тоже, но ради него она готова потерпеть. В голове шумит, слова от этого шума разлетаются, словно желтоперые птахи, и остаётся только одно.

   — Останусь.

00:34
242
RSS
00:46

символ невинности, и, пожалуй, последнее, что от неё осталось


тонкий горький эфир.


не посчастливилось испытать


горькими каплями слез, что вновь переливаются сквозь веки.


голос Его глядится пустым


Она открывает рот, но слова замирают в нем, не способные перелиться через край.


Останусь.


Воуо, я смакую слог


19:23

здравствуйте.

начну с мелочей.

каплями слез, что вновь переливаются сквозь веки
здесь правильно будет «через»

откуда именно он у Него
в тексте очень много лишних местоимений, они легко убираются, и текст при том не теряет абсолютно ничего.

а вот местоимения вместо имен — не лучшая находка. тем более — написанные с заглавной буквы — ведь у героев есть имена, по крайней мере у женского персонажа.

почему это не есть хорошо? попробуйте прочитать даже выделенный отрывок вслух. как будет отличаться «он» от «Него»? как будет звучать фраза? сколько в ней будет смысла, и догадается ли слушатель, кто здесь он, а кто — не он?

сам по себе текст имеет наброски сюжета, скорее, выглядит наброском, сценой, отрывком чего-то большего: на то даются намеки в повествовании, затонированные флешбеки — как отсылка к общему прошлому героев, но мы не знаем их, героев, мы не знакомы с ними, и вводятся они в текст сразу, потому сопереживать им сложно.

зато здесь есть удачные находки в описаниях.

Серебристая лента соскальзывает с колен новой слезинкой
я бы убрал слово «новой», оно слишком банально здесь, и заменил его на что-нибудь более экзотичное. тем более, что лента здесь играет не последнюю роль, а следующее предложение — так и полностью посвящено ей.

и если еще чуток завернуть сюжет, который в принципе весь суть эмоции, добавить какой-нибудь эдакий финал, текст стал бы конфеткой.

но у вас все впереди, а потому — успехов))

Загрузка...